Мне исполнилось 35 лет. Не придавая этой дате какого-то сакрального значения, я всё же решил настучать свои мысли на воображаемом цифровом пергаменте. Перед тем как писать, я перечитал свои заметки, сделанные в 30 лет. Тогда они были переполнены переживаниями о прошлом: об упущенных академических возможностях, об обидах, о недостижимых целях в искусстве и спорте.

За прошедшие пять лет время невероятно ускорилось. Говорят, это рутина выключает наше восприятие, заставляя жизнь пролетать как одно мгновенье. Чтобы замедлить этот бег, нужно менять декорации — работу, окружение, отношение к вещам. В путешествиях, например, неделя ощущается как целая новая жизнь.

Самое пугающее — это фиксация прошедшего времени. Когда я говорю, что закончил школу 18 лет назад, мозг отказывается в это верить. Кажется, это было пару лет назад. Но жизнь течет своим чередом. Ей нет до нас дела, и она никогда не будет справедливой. Этот текст я пишу для себя — ничего никому не доказывая и никого не осуждая.

Раньше я думал, что история пишется супергероями. Но, читая книги и слушая подкасты, я понял: выдающиеся люди — это просто люди. Любой успех, любое создание (от электричества до текстов) — это результат труда множества людей. С этим пришло осознание нашей тотальной зависимости друг от друга.
Но вместе с тем пришло и принятие одиночества. В школе и университете друзья были для меня всем. С каждым витком взросления их становится всё меньше. Иногда я с ужасом думаю: не из-за меня ли они перестают общаться? Неужели я для них — лишь временное явление? В детстве я мечтал о большом доме, где мы все вместе будем жить и праздновать. Теперь я понимаю, что у каждого свой путь. Это научило меня находить силы в себе, принимать одиночество и осознавать, что дружба — это всегда взаимные уступки.

Одним из самых неприятных, но важных осознаний стал тот факт, что я слишком долго искал менторского одобрения. Я возлагал надежды на своего преподавателя по рисунку, видя в нем проводника в мир творчества, но оказалось, что он выгорел, и ему было всё равно. Я ориентировался на научного руководителя в университете, помогал ему бескорыстно, а за глаза он поливал меня грязью. Я привязался к начальнику, приняв его теплоту за дружбу, но это была лишь болтовня.

Каждое такое разочарование было болезненным, но они стали сигналом: хватит. Мне больше не нужно чужое одобрение. Я избавляюсь от желания находиться в поле признания, кем бы этот фигурант ни был.

Отношения с родственниками с возрастом меняются. Они для меня всегда были эмоционально закрыты. Я не чувствовал их в детстве и не чувствую до сих пор. Сейчас наши отношения похожи на общение старых знакомых, разделенных временем.

Раньше спорт был для меня гонкой за результатами: «быстрее, выше, сильнее». Я жалел, что не достиг большего. Но за эти 5 лет я понял: профессиональный спорт — это намеренное разрушение тела, балансирование на грани боли, поражений и травм. Хорошо, что я не стал профессиональным спортсменом.

Моя жизнь резко изменилась после больницы. Оказавшись на грани жизни и смерти, я от безысходности начал менять свою жизнь, отдавшись её течению.

Мой выбор окончательно сместился от спорта достижений к лечебной физкультуре, пилатесу и бегу. Теперь физическая нагрузка — это обязательный ритуал для поддержания здоровья и ясности ума, а проигрыши больше не задевают мое эго.

Когда-то я бредил искусством. Мечтал бросить работу, поступить в Академию Репина, стать Классическим Художником и оставить свой след в веках. Мне казалось, что художники — это особая, магическая каста.

Теперь я остыл. Магия ушла, а исключительность растворилась. Творчество требует денег, а художники — самые обычные люди. Я понял, что атмосфера постоянной борьбы за реализацию в толпе других творцов мне не близка. Я принимаю отсутствие у себя навыков академического рисунка и то, что, возможно, не умею быстро рисовать портреты. Я больше не корю себя за непостоянство и не завидую чужим успехам.

Сегодня я рисую просто потому, что руки не могут без этого. Я ушел в диджитал — это практично, удобно, а планшет всегда под рукой. Творчество стало утилитарным, и мне нравится быть властным над своими, пусть и неидеальными, проектами.

Раньше я мог бурно восхищаться чем-то, привязывался к вещам и бережно хранил сувениры. Сейчас яркость воспоминаний тускнеет. Перебирая старые вещи — листья, которые собирал 20 лет, старые подарки, — я больше ничего не чувствую. Вещи стали просто вещами.

С одной стороны, это пугает: не становлюсь ли я черствым и пустым? С другой стороны, я чувствую себя свободным. Теперь для меня важнее события, люди и истории в моменте сейчас, а не ностальгия по прошлому. Я не хочу рисковать здоровьем ради ярких эмоций — мне достаточно увидеть красивый рассвет, чтобы удивиться миру.

Я больше не хочу проживать «множество жизней» в фантазиях — генетика, художника или эмигранта. Я не определяю себя через профессию. Сегодня я просто человек. Внутри меня всё еще живет дикий зверь зависти, злости и обид, и каждый день — это испытание по удержанию баланса между этим зверем и маской взрослого, спокойного человека.

Каким я вижу будущее? Я хочу дожить до 100-150 лет, но не в немощи и болезнях. Я готов принять смерть когда-то потом, но хочу, чтобы старость была наполнена силой. И я всё ещё хочу видеть в жизни чудо и волшебство, в которое трудно поверить.